Оссиконы Кед
▬
Грубая РАБОТА
Вчера ещё бурлило море,
Гремели волны в скал изломах,
В пакгаузах метался вой,
От ливня брызг рыбак бежал
И свет фонарный – признак дома,
Во тьме метался и дрожал...
Светило, масляным покоем
Коснулось ставень на заре –
Рычанье стихло, спали воды,
И пирсы протянули броды
В пологих далей молоко,
Как инфантерии заслоны –
В полях оставленные шторы;
На них спускается голодным
Уставший коршун, раб жетона,
Леса он видел,
Видел город, но – безнадёжно далеко.
Так всё и сталось на утро нового дня. Прибыл Горан, кутаясь в дождевик, мгновенно покрывшийся потоками ливневой воды, низвергающейся на городок с прибегающих из бухты туч ночью, успев лишь принять за ворот горсть воды и оценить тепло заказанного крова. Сегодня же о недалёком взморье напоминал только отдалённый шум, почти неслышный за стенами, к которому уже хотелось спуститься на близорукую достижимость, да ленивый хефлач, веющий с моря и шевелящий широкие листья крон высоких деревьев, но не способный, по легендам, сдвинуть гружёные барки с рейда, дабы ненароком натолкнуть их на береговые мели с «выносными полками».
К этим полкам и следовало, после завтрака, отправиться, но прежде Горан, откинув полог одеяла цвета лежалого сена и выпраставшись из рубашки пижамного костюма, взглянул за раму высокого окна в частом квадартном переплёте, смотрящее фацетными гранями на юг, чуть повыше двускатных крыш малоэтажных соседей. Тут такие окна, нагревающие комнаты, ценились выше гладких. Затем, не трятя времени на разглядывания крыш города, в который всё равно следовало вскорости отправиться, вышел в переднюю, даже не ополоснув лица, и ощупал свою верхнюю одежду, просыхающую в гардеробе, по ту сторону тёплой печной кладки. В этой одежде Горан прибыл вчера вечером, укрывшись от густого ливня под каре этого двора для постояльцев среднего достатка. Гостиниц для постояльцев выского достатка в окрестностях не имелось, насколько Горан знал, разве что, может, семейную «дворцовую» резиденцию Пакат-Лакков под отель не перестроили.
Печка уже заметно растеряла ночной жар, отдав его просторам «купеческого» номера и просушив плащ с брошенным на раму в ночи свитером. Чем этот тепловод топят-то по современности? Точно, что биогазом, не маслом, запах которого разносился бы по всем аппартаментам, и не электричеством. Горан, проверяя на въедливую влажность подмышечные швы свитера, преположил, что прессованными опилочно-сланцевыми брикетами. Стояковый лес, который использовали по всему побережью на дрова, раньше завозили в эти места через Пасаму, порожистую и потому несудоходную, широкую речку, катящуюся по уступам с далёких Лашангов, полных этими «топливными» лесами, но внезапно разворачивающую своё течение за пяток километров до взморья и пытающуся далее нести свои пресные воды решительно вдоль моря, к нему не приближаясь. Сегодня большинство приморских городков и селений провинции Тоэ, охваченных нижней Пасамой, её «пограничным» продольным распадком, уже перешагнули через этот естественный рубеж, переметнув через него долгие железобетонные мосты на однообразных «столбах», создающих впечатление бессмысленности затрат усилий на путевые перемещения. Подъезжает так путешественник по трассе, ведущей с той стороны Пасамы, к каждому следующему мосту, ведущему в очередное прибрежное рыбацкое селение, указатель новый видит, а мост такой же, как и два предыдущих.
Свитер не сильно намок штормовым вечером – не так много времени пришлось провести вне дилижанса, под порывами секущих потоков, так что он был уже всесторонне сухим, а вот выход в гардеробную без прихваченных с собой тапок был ошибкой – шершавый каменный пол холодил босые подошвы.
В ресторан, называемый здесь скромно, пожалуй излишне, и с лёгким привкусом пренебрежения столичным «сервисом», «столовой залой», Горан спустился уже в свитере, в широких брюках и поморских «штиблетах» на толстой подошве, на которые сменил вчерашние городские туфли. На шерстяной демисезонный свитер с округлым воротом Горан накинул невыразительный розоватый плащ-ветровку. Присев за столик и прислонив к нему трость, Горан позвонил в поставленный на пьедестал по центру стола колокольчик, обозначая своё клиентское явление для приёма завтрака и скинул плащ на подголовник, переходящий в распялку расширением плечей жёсткого кресла. Во всех приморских городах западного Уольда эти общественные стулья с округлыми, но цепкими заголовными распялками «рогами вверх». Дизайн распялок для дождевиков, похоже, исходил из голов буйволов, хотя по части истоков этого народного мебельного творчества Горан читал разные версии. Однозначно это было удобно, ещё и капюшон сразу не пытался упасть на шею, но откладывался на «лоб буйвола», смотрящего назад от усаживающегося. Сам стул мог бы быть и пошире, но тут он был круглым, так что особо долго не рассидишься: принял пищу, расплатился, уходи давай. Посасывание винца или пива, в сидении часами в такой «столовой», пусть даже ресторанного уровня, в поморских местностях не считалось пристойным занятием клиентов, желающих восполнить силы едой без выкрутасов.
Официант, появившийся из внутренних помещений зала, столиков на двадцать – должно быть, в этом гостиничном ресторане не одни постояльцы верхних этажей столовались, облачённый в обыкновенный тёмный передник поверх светлого костюма, образовался с меню, выложенным им на лубоплетёную палёвую скатерть. Горан выбрал лёгкий овощной салат на козьем суруте с ломтиками крабового мяса. То, что после завтрака он намеревался отправиться на встречу к источнику это мяса, его ничуть не смутило: всех нас кто-то использует, да и в будущем превратимся мы в чью-то пищу, после окончания в меру приятных земных дней.
Широким городским променадом с указателями, направляющими гостей на тёплые купальни - все они указывали в сторону Пасамы, Горан отправился пеше, отбившись от нескольких предложений скучающих в эту пору таксистов, проехать прямиком до этих ванн по проспектам, и, не доходя пары перекрёстков до паркового бульвара вдоль спускного канала, который был разбит здесь ещё благодетельными Пакат-Лакками, развернул свои стопы в улочку прибрежного квартала, ведущую к набережной, представлющей из себя защитный мол вдоль «пляжа», устланного полками эндемичных плит.
Никакого применения, кроме уже обустроенного богом, этим пятиугольным по горизонтальной части, эндемичным плитам строители Паспека и окрестностей не нашли, в отличии от применения оставленному позади слиянию Пасамы с перпендикулярным ей Омерагом, вырывшим собственное ущелье, на котором слиянии и образовался разлив, поначалу - естественный водоём, на нагорном берегу которого была ставлена старая резиденция местного полновластного князя, захваченная кланом Лакков и им же, в ходе этого захвата, изрядно раздеребаненная, до фундамента.
Строить на проклятом месте свой местный, сначала, форпост, а затем и детинец, Лакки, конечно, не стали, тем более, что трапецевидный уступ под прошлой резиденцей над разливом двух рек подточили подорванные защитниками желоба норий и дальнейший штурм, которые устойчивости этому крепостному мысу не прибавили. Потому мобенды Лакков выбрали в качестве места возведения своего тогдашнего форпоста безусловно не уступающий в крепости тому уступу гребень, отделяющий озеро слияния рек, без общепринятого названия, кроме как Крепостное озеро, от прибрежной пологости. Времена были уже новые, с зачаточной паровой механикой, позволявшей засваить наветренный склон, смотрящий на взморье.
Старый сток с озера к морю представлял из себя пологую впадину в отделительном гребне, располагавшуюся ближе к «голове» скального выхода, виднеющегося за городом южнее, и там совместные воды «вдольбережной» Пасамы и ущелистого Омерага, собравшись, наконец, с силами в озере-разливе, переливались через прониженный гребень, «запирающий береговой склон», растекаясь широченной дельтой, струящейся по каменистым полкам километра три, и вливающимися многочисленными потоками, пробивающимися сквозь наносы собственных песчанных отложений в смирённый океанский прибой.
Полтора века Лакки ничего продвинутого в этом рыбачьем углу не ставили, оставив на местное царство с кормлением одну из своих многочисленных родственных ветвей. Полтора века спустя после захвата крепости на «сливном камне» у местных Лакков родилась, прозванная заглазно «Образиной», грубая дева, которой никто брать в жёны не пожелал даже с приданным. Посему эта дева, от скуки наверное, ударилась в бизнес и техническое творчество. Так на гребне Паспека появилась «белокирпичная» гидроэлектростанция Пакат-Лакков с пробитым в гребне рукотворным ущельем, отменившим старый многорусловый сток и разрезающим стренд прямым каналом.
Окружающая архитектура скошенного пути Горана к берегу моря разнообразием не баловала: по краям узких асфальтированных тротуаров с бордюрным камнем из габбро, с обоих сторон проезжей части тянулись заборы с арками вьездов под крытые склады. Тротуар этот, в свою очередь, не предназначалася для степеннных прогулок и, при встречах с нечастыми, поднимающимися по нему от моря людьми, одетыми так же в будничное, Горану приходилось почти прижиматься к заборам и стенам, составлявшим стены указанных складов по его стороне спуска. Улица шла не прямо к морю, которого отсюда и видно-то не было за краснокирпичными строениями, с медными, чуть зеленеющими окисленностью горизонтальными «фальшбалками», но поворачивала под неравноградусными углами на прибрежном склоне, напоминая кусок нейдинского тканевого узора «ёлочка», создававшая на углах поворотов вынужденные расширения, «острия» которых часто обозначались короткими проездами, упиравшиеся в двухростовые ворота.
В одном из таких углов неожиданно обнаружилась широкая улица, почти проспект, уходящая плоско в сторону канала и даже украшенная тонким газоном, обсаженная, в роли декора, кустиками, по виду, шрессов, каковые, по нынешему сезону, были оснащены только заметными колючками.
В начале нижнего катета «коленчатой» улицы привычные уже здесь въездные ворота в стене отсутствовали, но открылась площадь перед кирпичным же домиком с бойницеобразными окнами и подковообразной табличкой, традиционно бронзовой, охватывающей свод над дверью парадного крыльца.
Приблизившись к этому зданию и прочитав черную надпись на арочной бронзе, Горан удостоверился в том, что он стоит перед отделением профсоюза портовых рабочих. Неплохую крепостишку выбрали портовые рабочие для своих собраний. На втором этаже профсоюзного дома, за неожиданно светлыми окнами, смотрящими на северные тучи, виденелся искусственный свет. У подъезда была оборудованна стоянка авто, огороженная невысоким, метра в полтора, бетонным заборчиком.
Ниже местной резиденции клубной защиты наёмных работников от произвола работодателей улица поскучнела, обретя внешние стены исключительно бежево-бетонные, с обязельным декором только по верхнему абрису, который был увенчан спутками колючей проволоки. За равномерностью натяга этого заграждения тут не особо следили или в заботу о должной натянутости внес коррективы вчерашний шторм – Горан заметил несколько дуг оборванных проволочин, покачивающихся на ветру. Небо над заборами не обрело высокой южной ясности, оставаясь перламутровым, с невидимым отсюда светилом, а с севера так и вовсе отмечалось тёмно-серыми разводами, намекающими на снова усиливающийся ветер. В объятиях узора улицы никакого погодного движения воздуха не ощущалось и потоки ветра возникали чаще всего вслед за походящими сверху или снизу грузовиками – проезд, выбранный Гораном для прогулки до берега моря была обоесторонним. Пешеходы здесь попадались редко, велосипедистов не встретилось вовсе, лишь раз Горану навстречу протопал квадратный мужик, изображающий буксир, и потому толкающий перед собой телегу на высоких колёсах, гружённую мешками так, что непонятно было как мужик, в нахлобученном сером портовом дождевике, упёршийся в поручень позади поклажи, мог видеть, что перед его телегой находится. Пёрла эта толкаемая арба по проезжей части вверх, и Горану был не понятен конечный пункт назначения этого взбирания в гору ибо местный рынок, где такие повозки редкости не представляли, служа, порой, и прилавками, располагался гораздо ближе к центру городка.
При выходе на дугу взморья ветер стал ощутимее и Горан натянул до того припрятанную в запазушном кармане шерстяную шапочку с кожанными наушами на свою седеющую шевелюру. В отличии от асфальтированных улиц с зарощенными заплатами, набережная першпектива, протянувшаяся от канала до отрогов внешних «шипов» северной клешни без названия, где городок истончался, превращаясь в несколько, ничем, кроме выходов природного камня, не мощных дорог, ведущих на эту «клешню», была выложена многотонными прямоугольными плитами с демпфируюими продольными и, реже, поперечными прокладками - чернеющими «брусами», похоже, тёмных пород сланца.
Парапетного волнолома, отделяющего припортовую застройку от морского простора, в Паспаке не было – чуть наклонная мостовая местами переходила в настилы каменных же пирсов, уходящих в море - к внешним молам, со внутренней стороны которых сейчас наблюдалось множественное перемещение труб и мачт, как дымящих паровых буксиров, так и более мелких и колоритных судов, баламутящих уже замутнённые прошедшим штормом волны собственными силами.
Полноценной «марины» для судов малой осадки в рабочем Паспаке не случилось, «курортность» тут, сказать честно, не была самой мощной разновидностью бизнеса. Мощёная набережная кончалась с городской стороны у «обульваренного» канала сброса с колодцев станции, за ним на океанские волны смотрел скучный отбойный склон в пнисто-рогатых волноломных надолбах, которых с точки, где сейчас вышел к морю Горан, было не видно. Ещё южнее, к ограничивающему бухту крутолобому и скалистому пику, простирался бетонированный же «пляж», а между ним и скалой, захватив старые русла разливного стока, объединявшего некогда привходящие пресные воды «крепостного» озера, стояли корпуса крупного фармацевтического объединения, перерабатывающего здесь ценные морепродукты. У фармацевтов было свой приёмный причал с двумя молами, которые виднелись отсюда далёкими, сливающимися в пунктирную косу, серебристыми полосками, мерцающими на фоне подножья тёмной громады пика.
Мостовая со сточным уклоном к акватории была достаточно шершава для подошв, ближайший съезд на настил мола, возле которого виднелись носы парочки пришвартованных барж, лежал прямо перед Гораном, но на мол он не отправился, развернувшись к центральной части городка и, промерив шагами расстояние примерно до середины пути к следующему съезду, спустился к широкому парапету, высотой по колено, отделяющему проезжую часть от откоса без малейших признаков пешеходной дорожки вдоль него. Плиты проезжего настила за парапетом были устланы такими же гладкими и шершавыми плитами, в тёмных вертикальных потёках, уложенных откосом, высотой чуть больше метра, упирающихся основаниями в подножие, прилегающее к воде.
Ниже этой немудрёной набережной простёрлась узкая и плотная природно-каменная полка, вылизанная прибоем, с неровным дальним краем. Ширина этой полки не превышала здесь пары метров до уреза ленивого прибойного наката. Эта прибойная подошва набережной мостовой, без видимых спусков к ней, при проверке взглядом, направленным вдоль цокаля, над которым возвышалась проезжая часть, с редкими сейчас четырёхколесными грузовиками малой тоннажности, неспешно катящими чаще наружу из города, к югу, чем направляющимися к центру бухты, была, даже по внешним ощущениям, твёрже самой набережной и оказалась она выстлана пятиугольной «плиткой» из булыжников тёмной масти с узкими, плотнымии соединениями по боковым граням. В тонких пазах этой кладки поблёскивала вода, но не было похоже, чтобы эта вода просачивалась из-под плитки: скорее за заполнение этих щелей влагой были ответственны брызги от пришлёпывавшей воды, качающейся по вечной инерции её великих пространств, которое качание проявлялось даже в этой, полузакрытой, акватории.
Нижняя «мостовая» не обросла, как то привычно для такого рода пляжных рифов, никакими видимыми нитями мелководных водорослей, оставаясь здесь, под близкой набережной, лишённой живой активности, кроме пробегающих по поверхности рифа прыгающих прибойных паучков, находящих себе, наверное, какой-то корм на откосе приподнятой проезжей части. Скорее вдоль берега чем с моря, с северной «клешни», смотрящей на бухту тыльной частью, надувал уже ощутимый бриз, донося обрывки громких переговоров грузчиков со следующего пирса: воздушные массы стремились вернуться к привычным дланям своего обитания после бури, пришедшей с юга.
По ту сторону проезда пешеходная часть всё же была выделена, прорезаемая, впрочем, насколько хватало дальности обозрения, въездами на рампы, уходящими за общую бурокаменную ограду крепостного вида, с контрфорсами, и, похоже, с валгангом, венчающим эту прибрежную портовую фортификацию, модернизированную хозяйственными нуждами, над которой местами всплывали облачка пара, быстро рассеиваемые ветром. По тротуарной выделенке под этой стеной, с подобием рва кюветом, ныряющим в зарешёченные трубы под мостиками, ведущими к рампам, в этот час никто не прохаживался, проезжая часть набережной была скорее высушена, чем вымочена набирающим силу северо-западным ардатена и Горан счёл за благо не отходить от своей кромки шоссе, но продолжить путь к центру городка с его мористой стороны.
Осторожно обогнув преграду из застывшого на повороте на очередной мол тяжёлого восьмиколёсного «Смирха» с высокобортным прицепом, Горан оказался перед пандусом спуска к естественной полке прибойной «мостовой», продолжающейся и расширяющейся за молом. Ширина красноватой «мостовой» над мелким прибоем достигала здесь уже десятка метров и возвышалась над урезом этого мелкого прибоя на пару-тройку пядей. Прибой этот, усмирённый замкнутостью акватории порта, ограниченного молами и вынесенными к рейду дамбами был скорее озёрным, хотя гребни волночек и накатывались на плоский риф, сливаясь и пропадая в редких разошедшихся щелях между крупными пятиугольниками. Горан спустился на эту прибойную мостовую, и, опираясь на трость, неспешено двинулся по ней вдоль берега, держась в паре метров от скоса проезжего полотна, остро пахнущего начинающими вялиться полосками разорванных ленточных водорослей, образовавших скатанные валики в подножии череды бетонных плит.
Ветер с моря здесь, внизу, не напрягал и не тащил с собой запахов солярного перегара от двигателей грузовиков, не обеспеченных долгими глушителями. Из бухты доплывали флюиды пережжёного угля, но такая атмосфера Горану была привычна с детства, чем даже приятна, и он с удовольствием отстегнул плотный лацкан дождевика, закрывающий шею, подставив кожу свежей взвеси.
Можно было подойти по достаточно гладкому наборному столу, где отдельные «плитки» не выпирали вверх из общей массы более чем на несколько миллиметров, ближе к прибою, но тогда пришлось бы забирать мористее, уткнувшись в конце вектора прогулки в распорную сеть под балкой полотна следующего мола, образующего над наборным «столом» вышедшего в море рифа массивный мост. Оттуда пришлось бы возвращаться в город вдоль не покрытого никакой облицовкой крупнобулыжного мола: насколько Горан помнил, никаких удобных ступенчатых спусков с мола на подошвенную «мостовую» не имелось, но разноразмерный мусор оттуда ссыпался исправно.
Мерно простучав по мостовой тростью до пандуса к следующему молу, Горан поднялся на поворот съезда с него, здесь уходящий к причальным бонам пирс был выше побережной трассы, и перешёл на следующую секцию акватории. Дальний мол тут плавно отгибался к дальнему же берегу, уходящему уже в одноэтажную застройку и на «клешню», а между ними лежало широкое ровное поле мостовой, устланной неравноугольными плитками. Тут этот наборный природный стол простирался в даль акваторной «клетки» метров на сто, не меньше, ломанно обрываясь над смирным прибоем с волной покрупнее, чем в межмольной «клетке», оставленной за спиной. Приглаженность этой части приводного «стола» вызывала ассоциации с чем-то рукотворным, глаз невольно искал упорядоченности, какой-либо симметрии в оттеночности буровато-серых пентагональных плиток, но к разочарованию сознания, явных закономерностей не находил. У скруглённого мола, отходящего от «запястья» выгнутой «клешни», с полосой белых брызг по его внешему краю, вид был скорее «декоративным», хотя с той стороны настроенный дальнозор, извлечённый из левого внутреннего кармана дождевика и пристроенный Гораном на ремешок поверх шапочки, и различал покачивающиеся вершины мачт.
Соль океанского простора ощущалась здесь губами и налипала на веках, пахло высушиваемыми ветром нитями донной растительности и уже подгнивающей мелкой рыбой, вынесенной высокими волнами шторма ночью да застрявшей в скатках бурых водорослей, масса которых комьями свисала из пазух необлицованного глыбистого мола. На удобия этих глыб садились, во множестве, чайки, и тащили готовые угощения из щелей.
Минут пять Горан обозревал открывшиеся перспективы этой части бухты, затем перевёл взгляд на город. Городская «крепостная стена» общего «приёмного двора» более не ограничивала вида, но смотреть там было не на что, кроме крупного втяжного дока или, скорее, стапеля, выходящего четырьмя линиями сдвоенных рельсов прямо на полку из бесконечных пятигранников. Рельсы эти проходили по чёрной подушке с оранжевыми пунктирными окантовками, положенной на «наборное» поле между водой и материковым берегом, обрываясь с береговой стороны воротами и полого уходя в разбивающийся о край полки прибой. В дальномер были видны массивные кожухи тросовых воротов, некий запор, бревенчатым щитом прижимаюший воротины, и, уложенные сейчас башни монтажных и портальных кранов.
Вся техника, прерывающая ровность рассмотрения береговой линии, и разрезающая приводную площадь, выметенную ветром и омытую вчерашним дождём, выглядела неработающей, но в дальней части стапеля, глубоко за оградой, к небу тянулся бежевый дымок, развеивающийся уже над елезаметным отсюда, заводским корпусом с ангарной крышей, блестящей брусом покрайного водосбора.
Отвернувшись от построек, Горан зашагал к краю моря, отмеченного мушиными брызгами, тяжело взлетающими над ломанным краем поля. Поверхность плиточной полки под ногами ощущалась, всё же, не полом здания, но, скорее, выглаженной множественным движением мостовой, плитки которой уложили не на трамбованную подушку, а «как придётся», на холмики небрежно высыпанного песка. По удалении от основного берега ветер, до того почти неощутимый, посвежел, донося до кожи лица морскую влагу и покрывая открытые части рук моросью. Дальнозор Горан сдвинул выше лба чтобы смотреть под ноги и окрест обоими глазами.
Столешница полки ощущалась им, приезжим, как устало-упругая, не достаточно мёртвая, но приближенного к удовлетворительному достижению и тем успокоившаяся много веков, если не тысячелетий, назад. Разнообразием оттенков плитки не радовали, будучи серовато-зеленоватыми, даже синеватыми, безо всяких белёсых высолов. Может быть летом, под жаркой просушкой таковые наносы и проявлялись, но не сейчас, по сезонной прохладе. Не все разноразмерные плитки, которые миновал Горан, оказались пятиугольными – встретилось в радиусе его обозрения несколько четырёхугольных, неправильных форм, какие неравнобедренные трапеции часто показывает миру разбитое оконное стекло. Горан останавливался над некоторыми из таких вкраплений, привлекавшими его взгляд формой, отличной от основной, и, почти неуловимым невооружённым глазом беловатым оттенком, отличавшим их от окружающей пятигранности и, опять же, ощущением «проваленности» относительно общего поля. Он даже наклонялся пару раз, чтобы проверить это ощущение пальцами, а не только потрогать их наконечником трости. «Осколки» оказались более горизонтальными нежели остальное поле и смотрелись, парадоксально, более молодыми «вставками», хотя и в этих «осколках» читались тысячелетия их явления себя небесному свету и приморским ветрам.
Приблизившись, с остановками на рассмотрения деталей поля, к кромке прибоя, и, окинув взглядом неровный край «наборной» площади по сторонам, Горан, не без удивления нашёл, что по полосе контакта с водой, на вертикальном плане, «край столешницы» подёрнут пятнами желтизны, как будто вобравшими в себя донной песчанности, которой здесь, кстати, в близкой глубине не просматривалось. Сперва Горан подумал было, что таким изменением цветности проявился контакт минерала, слагающего площадь, с прилегающей морской водой, но поскребя эти пятна оконечником трости, убедился в их чужеродности камню. Это были пятна соляра или дёгтя, осолонённые морем, не выветры или химические изменения самих плиток. Кинув взгляд на ближайший к нему буксир, Горан двинулся вдоль прибоя в сторону ныряющего в глубины рельсового пути, опираясь на подрагивающую под рукой высокую переставную опору.
Продвигаясь вдоль полосы сонного при формальном бдении, как уставший чиновник, не покидающий службы по дисциплинированности, невыского прибоя, «штемпелюющего» неровный край плиток «столешницы», выплёскивающего на неё стайки мерных брызг, Горан пытался понять, что ему в этом прибое чуть круче озерного, кажется неестественным и даже рисованным, аппликационным. Погода не приглашала в воду, а северное море не привлекало взгляда ни намёком на желейную прозрачность. Не добавляла привлекательности волнам и взбаламученность недавним штормом, и намёк на скоро набирающую мощь глубину, которой человеку, природному пловцу никудышному, стоит опасаться... Но в этой местной границе сред была ещё какая-то неправильность. Обычно такие две громоздкие среды как суша и море создают широкую буферную зону, полосу взаимодействия и взаимной «притирки отношений», состоящей из обломков, полумёртвых частей друг друга, исполняющих ту же роль, каковую исполняют группы диверсантов на передовой - проникая, разрушать.
Тут же ничего такого не было: полка, которую топтали подошвы сапог Горана, и прибойная волна соседствовали, но пояса «долговременного общения» не выстроили. Качающаяся сторона эррозивного расствора моря никак не повлияла на сплочённость единения крупных фасеток, которые продолжали строго подчиняться какому-то своему источнику единства. Заметить «зубчики единения» поверхностей боковых граней фасет невооружённым глазом было невозможно, даже если бы попытаться лечь на полку. Горан подозревал, что тусклая, но шершавая заглаженность горизонтальных частей плиток должна отражаться штриховкой боковых сочленений. Со стороны прибоя индиферентный к морю край рифа всё же был более окатан, сглаживаемый неустанно вылизывающим край прибоем, несущим в себе абразивы песка с ломаемыми в шторма раковинами моллюсков.
Такая каменная сплочённость перед лицом прибоя была тем более непонятна у живого прибоя, потому что там, где полка не была настолько широка эти крепкие фасетки всё же расходились - поблизости от нагруженных проезжих частей набережной. Возможно, что вектор давления на организацию рифа имел значение для друзы этого стойкого фронта, но море, хоть не имело вибрирующих двигателей, нагруженных кузовов и, перемещающих все эти напряжения, колёс, обладало достаточным зарядом агрессии, чтобы шевелить и точить ослабленные каменные связи, облизывая риф на протяжении гораздо большего периода лет, нежели сущестовала история строительной населённости Паспака.
* *
Неспешно дойдя краем плиточного поля до насыпной подушки под рельсами и желобами, Горан убедился в том, что рельсы положены на шпалы, утопленные в этой подушке на всю ширину путей. Вдоль рельсов из какого-то стойкого к коррозии сплава, ныряющих в бухту с одной стороны, в другую отмеряли расстояние до воротин верфи лесенки и межрельсовые столбики, на которые во время работ, видимо, возлагали щиты переходов для людей. Горан, провернувшись спиной к ардатена, достал лепестник, сверив ощущения с циферблатом: прогулка заняла более полутора пайтов. Ещё возвращаться, да - в гору, станет больше трёх точно. Горан бросил взгляд в сторону скруглённого мола закрывающей бухту «клешни», и наметил свой маршрут по диагонали друзового поля назад, к «набережной».
Не выходя на площадь «Имени Очередного Императора», которую преименовывали примерно раз в сорок лет, Горан, поднявшись на рукотворную мостовую шоссе и, перейдя через него на сторону припортовых складов, не обнесённых здесь крепостной стеной, приблизился к центральному бульвару, поднимающемуся полого на застроенный разноэтажными домами склон города, где обогнул постамент неухоженного Стража, в произвольных соляных узорах. Миновав большей частию закрытые ростовыми ставнями по случаю несезона, лавки, Горан стал подниматься по ступенькам к центральному паспекскому проспекту. Проспект тоже имел какое-то название, кажется, он именовался Морским. С севера этот проспект переходил сначала в простую улицу, и далее - в ветренную каменистую дорогу, идущую «на клешню». Горану, чтобы вернуться в гостиницу, надо было на следующий проспект, на котором список проспектов Паспека кончался, и дальше ещё чуть вбок, на площадь с проулком.
На площадке перед выходом на тротуар он, слегка запыхавшись, обернулся к бухте крепко опёршись на отставленную трость. Тутошние ступеньки шли на удивление прямо к порту, без коленцев. Бухта смотрелась открытой до горизонта, молов видно не было, заслонённых боковыми домами, крышами и трубами. Множественного корабельного снования отсюда, сверху, было не заметно, зато волны проблёскивали, сливаясь на горизонте, где обращались в небо через полосу сизеющего линта.
— У него туба для багажа. Сам мокнешь, а шинели не давай.
— Все равно далеко. – Нигле поёжился. – От станции же такси идёт.
— Но не в бурю же!
— На вокзале переждать господин Ладарих, конечно, не мог...
— Номер, вероятно, заказан с двенадцати, вот он и попёрся. Не так чтобы далеко.
— Чем он занимается? Миктографией? Это грязь рисует, что ли?
— Дался вам это господин, децараки! У его фирмы контракт на рекламу с пансионом. Я, походу, уже справился.
— Зачем пансиону реклама?
— Реклама нужна всем. Так, закончили полоскать этого Хубуб-Хаблера из Косоврата. Кто у нас строчками ниже?
В гостинице, обладающей отличной, как выяснилось, кухней, Горан поднялся в номер, где отобедал, заказав туда гишмалас, местный вариант - с лапшой и гренками на топлёном масле, которые горничная оставила на каталке в мармите. Отставив стакан с фузбаной гость Паспека занялся обработкой пройденного дневного маршрута, для чего подключился к электросети. Завершив эту трудоёмкую, требующую усидчивости процедуру, Горан, прихватив с собой толстостенный, расписной травяными мотивами кувшин, с оставшимся после обеда бодрящим напитком, прогулялся через коридор на галерею балкона, опоясывающего внутренний двор, которому не подходило южное обозначение «патио» благодаря высоте здания гостиницы в четыре полных этажа с чердачной высотой на ещё полуэтаж.
Вечер вступал в свои права: небо над окружающей двор красной черепичной крышей подёрнулось серостью, переходящей в шинельную синеву. Уловив это помрачнение, под свесами крыши отеля стали медленно разгораться пунктиры жёлтых светильников. Прикладывался к фузбане Горан прямо из плоского носика кувшина, благо здесь, в скорее рабочем городке, нежели в фуршетных анфиладах, такое поведение, если кто его и заметит, не считалось моветоном. Ветер не задувал на балкон периметра, почти лишённого других постоятельцев, избравших эту галерею для места своих вечерних прогулок, хотя примерно по диагонали от Горана, опёршегося о горизонталь массивных перил, возведённых на перекрестиях из резного бруса, на той стороне галереи, виднелся сидящий около одного из столиков господин, укутавшийся в клетчатую шаль. В «несезон» многие номера пустовали, окна со светло-коричневыми, как подобранными под цвет стен, чуть светлее их, эрзац-шёлковыми занавесками, за квадратными здесь рамами, не освещались изнутри ничем, кроме призрачных отблесков уличных фонарей, проталкивающих своё влияние сквозь внутренности номеров. На галерею выходили двери из сеней коридоров, подле которых к простенкам примыкали редкие квадратные столики, возле одного из которых и сидела в кресле фигура в клетчатом пледе. Высокие наборные окна с со скруглёными сводами, но с пакетным уже остеклением, смотрели наружу здания из номеров, внутренний же двор, замощёный не фигурными, но прямоугольнями плитами розового камня, выглядел как откровенное убежище от ветров, напоминая даже замковый. Возможно, так и было задумано.
Когда Горан вернулся к себе в номер с набалконого «продыху», в окнах домов, соседствующих с гостиницей, стал зажигаться свет, за резными наличниками, приглушенный тканями занавесей. Венчающие несколько соседних крыш башенок, со шпилями флюгеров над миниатюрными лантернами, показывали преемственность в прибрежных городах: чем дальше ваш дом «убежал» от моря, тем престижнее ваш доход. Нувориши могут жить и у прибоя, на скалах, если им нравится послеживать за буксирами, слушая крики чаек, скрипы такелажа и перемат рыбаков, приличные же люди, посещающие приносящий прибыль порт в каретах, возводят семейные гнёзда на дальних грядах, смотрящих на купеческие тракты.
Горан взглянул на вторичные результаты дневной прогулки с вечерними усилиями: результаты оказались средненькими. Ничего, завтра ещё день есть, а сегодня можно ознакомиться, не ложась в постель, с новостями, спустившись в холл, с выделенным бильярдным залом и широким экраном.
* *
Зажигаются окна больших городов,
А за ними уставшие тени трудов,
Сплот хотений их сложен, усажен под кров,
Лапы ламп обнимают их, жаром стреножа,
На кроватях они - усмирённые звери,
Вбиты в тьму, видя сны про открытые двери.
Теги: #Ув_Тшахон, #разные_страны, приключения, путешествия, #технологи_магии, #контрразведка, #параллельный мир, расследование, #исторический детектив
